ЧАСТЬ 2
Пальцы жены сжали мое запястье так сильно, что я замер.
— Не надо, — прошептала она.
Не незнакомцу.
Мне.
Я открыл глаза.
Мужчина у кровати отшатнулся.
Черный футляр едва не выпал у него из рук.
— Какого черта здесь происходит?
Жена побледнела.
— Максим…
Я включил лампу.
Свет ударил по глазам.
Теперь я увидел незнакомца полностью.
Лет сорока пяти.
Темные брюки.
Серая рубашка.
На руках — медицинские перчатки.
В раскрытом футляре лежали шприцы, ампулы, упаковки салфеток и маленький прибор с экраном.
Никаких цветов.
Никакого телефона с любовной перепиской.
Никакой сцены, которую я уже успел нарисовать себе в голове.
На шее мужчины висел стетоскоп.
— Кто вы?
Он посмотрел на жену.
Не на меня.
На нее.
Будто ждал разрешения ответить.
И это разозлило меня еще сильнее.
— Я спросил: кто вы?
— Максим, пожалуйста, — сказала жена.
— Нет, Аня. Не «пожалуйста». В час ночи в нашу спальню входит какой-то мужчина с медицинским чемоданом, ты знаешь, что он придет, наша восьмилетняя дочь видит это уже не первую ночь, а я должен успокоиться?
Незнакомец снял перчатки.
— Меня зовут Илья Сергеевич.
— Мне все равно, как вас зовут.
— Я врач.
Я посмотрел на жену.
— Что?
Аня села.
И только теперь я заметил, как осторожно она это сделала.
Не просто медленно.
Словно любое резкое движение причиняло ей боль.
— Максим…
— Какой врач?
Илья Сергеевич ответил:
— Анестезиолог-реаниматолог. Сейчас занимаюсь паллиативной помощью и домашним сопровождением пациентов.
Последнее слово ударило сильнее остальных.
Пациентов.
Я снова посмотрел на Аню.
— Каких пациентов?
Она опустила глаза.
И тогда я впервые увидел то, что несколько недель находилось прямо передо мной.
Ее лицо стало худее.
Не сильно.
Совсем немного.
Скулы выступали резче.
Под глазами лежали тени.
Рукава закрывали запястья.
Она почти перестала завтракать.
А по вечерам часто говорила, что устала.
Я замечал каждую деталь.
И каждой находил удобное объяснение.
Работа.
Погода.
Стресс.
Недосып.
Все что угодно.
Лишь бы не задавать следующий вопрос.
— Аня?
Она молчала.
— Какой пациент?
Илья Сергеевич тихо произнес:
— Ваша жена.
В комнате стало очень тихо.
Настолько, что я услышал гул холодильника на кухне.
— Нет.
Не знаю, почему именно это слово вырвалось первым.
Врач ничего не ответил.
— Нет.
Я посмотрел на Аню.
— Ты здорова.
Она закрыла глаза.
— Максим…
— Ты здорова.
Я говорил это уже не ей.
Я говорил это комнате.
Ночи.
Черному футляру.
Шприцам.
Самому себе.
Потому что если повторить достаточно уверенно, может быть, реальность передумает.
Аня протянула ко мне руку.
Я отступил.
— Не трогай меня.
Она замерла.
Я увидел боль в ее глазах.
Но в ту секунду мне казалось, что право на боль есть только у меня.
— Что у тебя?
Молчание.
— Аня, что у тебя?!
Она вздрогнула.
Врач сделал шаг вперед.
— Не повышайте голос.
Я резко повернулся к нему.
— Вы сейчас будете рассказывать мне, как разговаривать с собственной женой?
— Нет. Но в соседней комнате спит ребенок.
София.
Я словно получил пощечину.
Сразу снизил голос.
— Что с моей женой?
Аня прошептала:
— Лимфома.
Я смотрел на нее.
Слово было знакомым.
Конечно знакомым.
Но мозг отказывался соединять его с человеком передо мной.
— Какая?
Она назвала диагноз.
Я не запомнил.
Или запомнил, но следующие минуты стерли его.
— Когда?
— Максим…
— Когда ты узнала?
— Почти два месяца назад.
Два месяца.
Я сел на край кровати.
Потом снова встал.
— Два месяца?
Она кивнула.
— И ничего мне не сказала?
— Я собиралась.
— Два месяца?!
— Тише.
— Я два месяца спал рядом с тобой!
Голос снова сорвался.
Я сжал зубы.
— Я спрашивал, почему ты устала.
— Знаю.
— Ты говорила — работа.
— Знаю.
— Я спрашивал про синяки на руке.
— Знаю.
— Ты сказала, что ударилась о дверцу шкафа.
Аня отвернулась.
И тогда я понял.
Длинные рукава.
Я подошел.
— Покажи руки.
— Максим…
— Пожалуйста.
Она медленно закатала рукав.
На внутренней стороне предплечья были следы.
Проколы.
Синяки.
Пластыри.
Я смотрел на них и чувствовал, как злость внутри меня начинает превращаться во что-то гораздо страшнее.
В стыд.
— Почему ночью?
Врач ответил:
— Из-за реакции на терапию и боли. Последние дни состояние Анны ухудшилось. Я несколько раз приезжал скорректировать препараты.
— А днем нельзя?
Аня тихо сказала:
— Днем дома София.
Я повернулся к ней.
И все понял.
Вернее, подумал, что понял.
— Ты скрывала от дочери.
Она кивнула.
— И от меня.
Молчание.
— Почему?
Аня посмотрела на врача.
— Илья Сергеевич, можно мы…
Он сразу понял.
Закрыл футляр.
— Инъекцию все-таки желательно сделать.
— Через десять минут.
— Хорошо.
Он вышел.
Дверь закрылась.
Мы остались вдвоем.
Я смотрел на женщину, с которой прожил одиннадцать лет.
И вдруг чувствовал, будто совершенно ее не знаю.
— Говори.
Аня вытерла глаза.
— Я узнала случайно.
— Не это.
— Максим…
— Почему ты мне не сказала?
Она долго молчала.
Потом произнесла:
— Потому что я знала, что ты сделаешь.
— Что?
— Развалишься.
Я даже рассмеялся.
Не потому что было смешно.
— Серьезно?
— Да.
— Поэтому решила лечиться тайком?
— Не совсем.
— Поэтому какой-то мужчина приходит к моей жене ночью, а я узнаю об этом от восьмилетнего ребенка?
— Он врач.
— Я уже понял!
Она вздрогнула.
Я снова заставил себя говорить тише.
— Прости.
Аня смотрела на свои руки.
— Помнишь, когда у твоего отца случился инсульт?
Я не ответил.
— Ты три месяца почти не спал. Потом начались панические атаки. Ты прятался в ванной, потому что не хотел, чтобы я видела.
— При чем здесь это?
— А когда умерла твоя мама?
— Аня.
— Ты перестал есть.
— Хватит.
— Я боялась.
Вот теперь я замолчал.
Она подняла глаза.
— Не болезни, Максим.
По ее щекам текли слезы.
— Твоего лица, когда я тебе скажу.
Это было настолько несправедливо, что мне захотелось возмутиться.
Но я не смог.
Потому что она знала меня.
Знала слишком хорошо.
Я всегда считал себя человеком, который защищает семью.
Решает проблемы.
Чинит.
Организует.
Звонит.
Договаривается.
Если что-то ломается — я нахожу мастера.
Если нужны деньги — беру больше работы.
Если кто-то обижает дочь — разбираюсь.
Но что делать с болезнью, которую нельзя запугать, отремонтировать или убедить?
Аня знала ответ.
Я испугаюсь.
И она решила испугаться одна.
— Но почему ты сказала ему приходить, когда я сплю?
— Потому что после вечерней таблетки ты обычно не просыпаешься.
Я почувствовал холод.
— Таблетки.
Она замерла.
— Ты их мне давала?
— Нет.
— Аня.
— Нет!
Впервые она сказала это громко.
— Их выписал тебе твой врач после проблем со сном. Я просто спрашивала, принял ли ты.
Это было правдой.
Таблетки действительно были мои.
Но мысль о том, что жена ждала, пока они подействуют, чтобы впустить врача, все равно причиняла боль.
— А сегодня по телефону?
Она сразу поняла.
— Ты слышал?
— «Когда он заснет».
Аня закрыла лицо руками.
— Господи.
Я сел напротив.
— Ты понимаешь, что я подумал?
Она опустила руки.
— Теперь понимаю.
— Я думал, у тебя любовник.
Несколько секунд она просто смотрела на меня.
А потом неожиданно засмеялась.
Тихо.
Почти беззвучно.
И тут же заплакала.
— Это не смешно.
— Знаю.
— Почему ты смеешься?
— Потому что последние два месяца я боялась, что умру, а ты решил, что я тебе изменяю.
После этих слов меня будто ударили в грудь.
— Что значит «умру»?
Улыбка исчезла с ее лица.
Аня отвела взгляд.
— Аня.
Она молчала.
— Что значит «боялась, что умру»?
И тогда дверь спальни скрипнула.
На пороге стояла София.
В пижаме с маленькими лисами.
Босая.
Бледная.
— Мамочка умрет?
Мы оба замерли.
Если существует звук, который навсегда делит жизнь на «до» и «после», для меня им стал голос моей дочери в ту ночь.
Аня вскочила слишком резко.
Сразу согнулась от боли.
— Мама!
София бросилась к ней.
Я успел подхватить Аню.
Она стиснула зубы.
В комнату вернулся Илья Сергеевич.
— Что случилось?
— Боль.
Он действовал быстро.
Уложил Аню.
Проверил давление.
Подготовил препарат.
А София стояла возле стены.
Смотрела.
И я вдруг понял:
она видела это раньше.
Не все.
Но достаточно.
Моя восьмилетняя дочь неделями наблюдала ночью из коридора за тем, как врач приходит к ее матери.
И молчала.
Пока однажды утром не сказала мне.
Почему?
Я узнал ответ через несколько минут.
Когда Ане стало легче, я отвел Софию в ее комнату.
Она села на кровать.
Я присел перед ней.
— Соф.
Она смотрела на свои пальцы.
— Почему ты раньше не сказала мне про мужчину?
— Мама попросила.
Я замер.
— Что?
— Первый раз я вышла попить воды.
У меня внутри все сжалось.
— И увидела его?
Она кивнула.
— Мама потом пришла ко мне.
— Что сказала?
— Что мужчина доктор.
— И?
София посмотрела на меня.
— Что у нее болит спина.
Я закрыл глаза.
Конечно.
Спина.
Детям всегда говорят что-нибудь простое.
— А почему сегодня сказала?
Она пожала плечами.
— Потому что мама плакала вчера.
— Ты видела?
— Я слышала.
— И решила рассказать мне?
София кивнула.
А потом спросила:
— Ты сердишься?
— На тебя?
— Я обещала маме не говорить.
Я обнял дочь.
Так сильно, как только мог.
— Нет. Никогда.
— Я нарушила обещание.
— Иногда обещание нужно нарушить, если человеку может быть плохо.
Она помолчала.
— Мама умрет?
Вот он.
Вопрос, на который отец должен знать ответ.
Отец вообще должен знать ответы.
Почему небо синее?
Почему нельзя есть мороженое на завтрак?
Почему собаки не разговаривают?
Почему дети должны ходить в школу?
Но иногда восьмилетний ребенок задает вопрос, перед которым ты снова становишься таким же маленьким.
Я не мог соврать.
И не мог сказать правду, потому что сам ее не знал.
— Врачи будут ее лечить.
— Это не ответ.
Я посмотрел на дочь.
Восемь лет.
А она уже знала, как взрослые уходят от ответа.
— Нет, — признался я. — Не ответ.
София ждала.
— Я не знаю, солнышко.
Ее губы задрожали.
— Но я знаю другое. Теперь мама не будет проходить через это одна.
София заплакала.
И я вместе с ней.
На следующее утро Аня рассказала мне все.
Не красивую сокращенную версию.
Все.
Первые анализы.
Повторное обследование.
Биопсию.
Консультацию.
Диагноз.
Лечение.
Побочные эффекты.
Боль.
Страх.
Я слушал и каждый раз, когда хотел спросить: «Почему ты мне не сказала?», заставлял себя молчать.
Потому что этот вопрос уже был не главным.
Главным было другое.
— Что говорят врачи?
Аня посмотрела в чашку.
— Что нужно продолжать лечение.
— Шансы?
Она помолчала.
— Есть.
— Какие?
— Максим…
— Я хочу знать.
— Я не хочу превращать свою жизнь в процент.
Я замер.
Она подняла глаза.
— Мне один врач сказал одну цифру. Другой — другую. И я поняла, что после этого перестала жить. Я просыпалась и думала не о Софии, не о тебе, не о завтраке. Только о цифре.
Она взяла меня за руку.
— Я больше не хочу.
Я кивнул.
— Хорошо.
— Правда?
— Правда.
— Ты не полезешь читать весь интернет?
Я отвел глаза.
— Максим.
— Уже поздно.
— Господи.
— Я прочитал немного.
— Сколько?
— До четырех утра.
Она закрыла лицо ладонью.
— Я знала.
И впервые после той ночи мы оба улыбнулись.
Совсем немного.
Но улыбнулись.
Софии мы объяснили правду вместе.
Простыми словами.
Что у мамы есть серьезная болезнь.
Что врачи лечат ее.
Что лечение иногда делает человека слабым.
Что мама может терять волосы.
Что ей иногда будет больно.
Что ребенок в этом не виноват.
И что самое важное — София не обязана быть «сильной девочкой».
Когда я произнес последнюю фразу, Аня посмотрела на меня.
Потом заплакала.
Позже я понял почему.
Все эти два месяца именно это она пыталась делать сама.
Быть сильной девочкой.
В тридцать пять лет.
Не беспокоить мужа.
Не пугать дочь.
Не нагружать родителей.
Не расстраивать друзей.
Тихо лечиться.
Тихо страдать.
Тихо ждать врача в час ночи.
Будто болезнь становится менее страшной, если никому не мешает.
Через неделю волосы начали выпадать сильнее.
Аня заперлась в ванной.
Я услышал, как работает вода.
Потом слишком долго ничего.
Постучал.
— Ань?
— Все нормально.
Я уже знал цену этим словам.
— Открой.
— Максим, пожалуйста.
— Хорошо.
Я сел возле двери.
Не ушел.
Минут через десять она открылась.
Аня стояла передо мной.
В руке — целый пучок волос.
Она смотрела на него.
— Я знала, что это будет.
— Знаю.
— Думала, подготовилась.
Я ничего не сказал.
— Оказывается, нет.
Я обнял ее.
Она уткнулась мне в грудь.
— Я не хочу, чтобы София видела.
И тут из коридора раздался голос:
— Уже видела.
Мы повернулись.
София стояла с ножницами.
У меня сердце остановилось.
— Зачем тебе ножницы?
Она посмотрела на маму.
— Я тоже могу коротко постричься.
Аня разрыдалась.
— Нет, солнышко.
— Почему?
— Потому что твои волосы здоровые.
— Но я хочу.
— Не надо.
София нахмурилась.
— Тогда папа.
Я поперхнулся.
— Что папа?
— Пусть папа побреется.
Аня сквозь слезы рассмеялась.
Я провел рукой по волосам.
— Почему сразу папа?
— Потому что у тебя все равно не очень.
Аня засмеялась еще сильнее.
— Спасибо, дочь.
— Это правда.
Через час мы сидели на кухне.
Передо мной лежала машинка.
— Последний шанс, — сказал я.
София скрестила руки.
— Я жду.
— Предательница.
Аня сидела напротив в платке.
Впервые за неделю она смеялась так, что у нее текли слезы.
Я включил машинку.
— Только запомните меня красивым.
— Поздно, — сказала Аня.
И я сбрил волосы.
Потом Аня посмотрела в зеркало.
Сняла платок.
— Мою очередь.
Я замер.
— Уверена?
Она кивнула.
София взяла маму за руку.
И мы сделали это вместе.
Когда закончили, Аня долго смотрела на свое отражение.
Я боялся, что она снова заплачет.
Но она вдруг сказала:
— А у меня красивая голова.
София кивнула.
— Я знала.
— Откуда?
— Ты моя мама.
Как будто это все объясняло.
Наверное, для восьмилетнего ребенка объясняло.
Илья Сергеевич продолжал приезжать.
Только теперь не ночью тайком.
Он звонил в дверь.
Иногда пил с нами чай.
София перестала называть его «тем мужчиной».
Теперь он был «доктор Илья».
Однажды я спросил его:
— Почему вы согласились на весь этот цирк?
Он понял.
— Ночные визиты?
— Да.
Он помолчал.
— Ваша жена очень убедительная.
— Это я знаю.
— И очень испуганная.
Вот этого я не ожидал.
— Она казалась спокойной.
Илья Сергеевич посмотрел на меня.
— Самые испуганные пациенты иногда самые спокойные.
Эта фраза осталась со мной.
Потому что она была не только про Аню.
Она была про всех нас.
Лечение шло тяжело.
Были хорошие недели.
Были ужасные.
Однажды Аня три дня почти не вставала.
В другой раз сама приготовила ужин и устроила скандал, когда я попытался забрать у нее нож.
— Я больна, а не беспомощна!
— Я просто хотел помочь.
— Тогда нарежь хлеб.
— Хорошо.
— И не смотри на меня так.
— Как?
— Как будто я хрустальная.
Я понял.
Иногда моя забота превращалась в клетку.
Я начал учиться спрашивать:
— Тебе помочь?
Вместо:
— Дай, я сделаю.
Маленькая разница.
Огромное значение.
Но самое страшное случилось через четыре месяца.
Ночью у Ани поднялась температура.
Сначала небольшая.
Потом выше.
Мы уже знали, что делать.
Позвонили врачу.
Через двадцать минут ехали в больницу.
София осталась с моей сестрой.
У дверей она схватила меня за руку.
— Пап.
— Что?
— Верни маму.
Два слова.
Всего два.
Я кивнул.
Как последний трус.
Потому что не мог сказать ребенку:
«Я не управляю этим».
— Верну.
В машине Аня почти не говорила.
В приемном отделении ее сразу забрали.
Я остался в коридоре.
Белые стены.
Пластиковые стулья.
Автомат с кофе.
Я ненавижу больничные автоматы с кофе.
Они всегда стоят там, где человек получает худшие новости своей жизни.
Прошел час.
Потом второй.
Илья Сергеевич приехал сам.
Хотя не должен был.
Сел рядом.
— Что происходит?
— Ждем.
— Это я вижу.
Он посмотрел на меня.
— Максим, сейчас главное — не придумывать результат раньше врачей.
Я усмехнулся.
— Вы это всем родственникам говорите?
— Всем.
— Помогает?
— Никому.
Я впервые за ночь рассмеялся.
Через двадцать минут вышел врач.
Я встал так резко, что стул ударился о стену.
— Муж Анны?
— Да.
Он говорил несколько минут.
Инфекция.
Ослабленный иммунитет.
Антибиотики.
Наблюдение.
Стабилизация.
Я слышал только отдельные слова.
— Она…
Я не смог закончить.
Врач понял.
— Сейчас состояние стабильное.
Я закрыл глаза.
Стабильное.
Самое прекрасное слово в русском языке.
В ту ночь — точно.
Аня провела в больнице девять дней.
Софию сначала не пускали.
Она рисовала маме картинки.
На одной мы были втроем.
Я — лысый.
Аня — лысая.
София — с огромными волосами до земли.
Под рисунком она написала:
«Я оставила волосы за всех».
Аня смеялась минут пять.
Потом плакала десять.
Через несколько месяцев пришли результаты очередного обследования.
Мы сидели в кабинете врача.
Я держал Аню за руку.
Так сильно, что она прошептала:
— Максим, мне еще пальцы нужны.
Я ослабил хватку.
Врач смотрел на монитор.
Потом повернулся к нам.
— Есть хороший ответ на терапию.
Я перестал дышать.
Аня тоже.
— Насколько хороший? — спросила она.
Врач улыбнулся.
— Достаточно хороший, чтобы сегодня вы позволили себе порадоваться.
Я посмотрел на жену.
Она смотрела на меня.
— Это значит…
— Это значит, что лечение работает.
Не «все закончилось».
Не «вы здоровы».
Не чудо.
Не сказка.
Но работает.
Иногда счастье — это не победа.
Иногда счастье — это разрешение продолжать бой.
Мы вышли из кабинета.
Аня остановилась посреди коридора.
— Максим.
— Что?
— Я хочу мороженое.
Я рассмеялся.
— Сейчас?
— Сейчас.
— На улице ноябрь.
— У меня рак. Мне можно.
— Очень удобный аргумент.
Она улыбнулась.
— Пользуюсь, пока действует.
Мы купили три мороженых.
Третье отвезли Софии.
Прошел год.
Потом еще несколько месяцев.
Я бы хотел написать, что однажды врач сказал: «Все. Болезнь исчезла навсегда».
Жизнь редко говорит такими красивыми фразами.
Были обследования.
Ожидания.
Страх перед каждым результатом.
Были дни, когда Аня чувствовала себя прекрасно.
Были дни, когда одно слово «анализы» портило нам неделю.
Но болезнь отступила.
Сначала врачи осторожно говорили о хорошем ответе.
Потом — о ремиссии.
Я боялся даже произносить это слово.
Словно можно спугнуть.
Аня не боялась.
Она пришла домой, открыла дверь и крикнула:
— София!
Дочь выбежала из комнаты.
— Что?
Аня присела перед ней.
Волосы уже начали отрастать.
Короткие.
Мягкие.
— Помнишь мужчину, который приходил к нам ночью?
София улыбнулась.
— Доктора Илью?
— Да.
— Конечно.
— Кажется, теперь ему придется приходить намного реже.
София несколько секунд смотрела на маму.
— Ты выздоровела?
Аня не стала обещать невозможного.
— Мне стало намного лучше.
София обняла ее.
Потом меня.
Потом снова маму.
— Значит, я правильно рассказала папе?
Аня закрыла глаза.
Вот оно.
То самое обещание, которое ребенок когда-то нарушил.
— Да, — прошептала она. — Ты правильно сделала.
— Ты не сердишься?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
София задумалась.
— Тогда можно я расскажу, кто разбил вазу в прошлом месяце?
Я посмотрел на нее.
— Что?
Она выскользнула из маминых рук.
— Ничего!
И убежала.
Аня начала смеяться.
Я тоже.
Мы стояли посреди прихожей и смеялись так, будто весь прошедший год наконец позволил нам сделать вдох.
Однажды, намного позже, я проснулся в 1:13.
Просто так.
Без будильника.
Посмотрел на часы.
И замер.
Именно в это время когда-то открылась дверь нашей спальни.
Рядом спала Аня.
Спокойно.
Ровно.
Я лежал и слушал ее дыхание.
Потом дверь действительно приоткрылась.
У меня мгновенно ускорился пульс.
В щели появилась голова Софии.
Теперь ей было девять.
— Пап?
— Что случилось?
— Можно к вам?
— Почему?
— Гроза.
За окном сверкнула молния.
Я поднял одеяло.
— Иди.
Она забралась между нами.
Аня сонно пробормотала:
— Что происходит?
— У нас посетитель.
— Мужчина?
Я посмотрел на нее.
Она открыла глаза.
И мы оба вспомнили.
Аня тихо рассмеялась.
— Нет, — сказал я. — На этот раз маленькая женщина.
София возмутилась:
— Я уже большая.
— Конечно.
Через пять минут они обе спали.
А я нет.
Я смотрел в темноту.
На жену.
На дочь.
И думал о том утре в машине.
«Тату… щоночі, коли ти вже засинаєш, до вашої кімнати заходить чоловік».
Если бы София тогда промолчала еще неделю…
Месяц…
Если бы я не услышал телефонный разговор…
Если бы в ту ночь действительно выпил таблетку…
Я больше не задавал себе эти вопросы.
Потому что у них не было хороших ответов.
Зато был другой.
Я понял вещь, которую раньше считал слабостью.
Когда в семье происходит страшное, наша первая реакция часто — спрятать это от тех, кого любим.
Не тревожить.
Не пугать.
Не нагружать.
Мы говорим:
«Все нормально».
Натягиваем длинные рукава.
Закрываем дверь.
Ждем, пока близкий уснет.
Плачем в ванной, включив воду.
И убеждаем себя, что так защищаем семью.
Но иногда любовь — это не спрятать свой страх.
Иногда любовь — это позволить другому испугаться вместе с тобой.
Аня пыталась защитить меня.
София пыталась защитить маму.
Я пытался защитить их обеих.
И в результате каждый из нас какое-то время оставался один со своим страхом.
Пока восьмилетний ребенок не сделал то, на что не решались взрослые.
Просто рассказал правду.
Я повернулся к жене.
Во сне она положила ладонь на руку Софии.
Я накрыл их обеих своей.
За окном гремел гром.
Но наша дверь была открыта.
И с той ночи мы больше никогда не закрывали ее перед правдой.
КОНЕЦ
